На рубеже двух веков Антон Павлович является признанным прозаиком уже не только в России, но и за рубежом. Но здоровье его становится всё хуже и хуже. Писатель вынужденно переезжает в Ялту, продолжая заниматься драматургией. Здесь же он отсылает на публикацию рассказ «Дама с собачкой». Судьба даёт ему ещё немного времени, и он успевает закончить два своих последних шедевра – «Три сестры» и «Вишнёвый сад».

Главная страница

Три сестры


Скачать произведение Чехова - "Три сестры"

ему
холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до  теплой  погоды  поместить
его в другой комнате. Например, у Ирины комната как  раз  для  ребенка:  и
сухо, и целый день солнце. Надо ей сказать, она  пока  может  с  Ольгой  в
одной комнате... Все равно днем дома не бывает, только ночует...

                                  Пауза.

Андрюшанчик, отчего ты молчишь?
     Андрей. Так, задумался... Да и нечего говорить...
     Наташа. Да... Что-то я хотела тебе сказать... Ах, да. Там  из  управы
Ферапонт пришел, тебя спрашивает.
     Андрей (зевает). Позови его.

     Наташа уходит; Андрей, нагнувшись к забытой ею свече,  читает  книгу.
Входит Ферапонт; он в старом трепаном пальто, с поднятым  воротником,  уши
повязаны.

Здравствуй, душа моя. Что скажешь?
     Ферапонт. Председатель  прислал  книжку  и  бумагу  какую-то.  Вот...
(Подает книгу и пакет.)
     Андрей. Спасибо. Хорошо. Отчего  же  ты  пришел  так  не  рано?  Ведь
девятый час уже.
     Ферапонт. Чего?
     Андрей (громче). Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.
     Ферапонт. Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да  не  пускали
всё. Барин, говорят, занят. Ну,  что  ж.  Занят  так  занят,  спешить  мне
некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о чем-то.) Чего?
     Андрей. Ничего. (Рассматривая  книгу.)  Завтра  пятница,  у  нас  нет
присутствия, но я все равно приду... займусь. Дома скучно...

                                  Пауза.

Милый дед,  как странно меняется,  как обманывает жизнь! Сегодня от скуки,
от нечего делать,  я взял в руки вот эту  книгу -  старые  университетские
лекции,  и мне стало смешно...  Боже мой,  я секретарь земской управы, той
управы,  где председательствует Протопопов,  я секретарь, и самое большее,
на что я могу надеяться, это - быть членом земской управы! Мне быть членом
здешней земской управы,  мне, которому снится каждую ночь, что я профессор
московского  университета,  знаменитый  ученый,  которым  гордится русская
земля!
     Ферапонт. Не могу знать... Слышу-то плохо...
     Андрей. Если бы ты слышал как следует, то я, быть может, и не говорил
бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь,  а  жена  меня  не  понимает,
сестер я боюсь почему-то, боюсь, что они засмеют меня,  застыдят...  Я  не
пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел  бы  теперь  в
Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.
     Ферапонт. А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то
купцы ели блины; один, который съел  сорок  блинов,  будто  помер.  Не  то
сорок, не то пятьдесят. Не упомню.
     Андрей. Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь
и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим.  А  здесь
ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой... Чужой и одинокий.
     Ферапонт. Чего?

                                  Пауза.

И тот  же подрядчик сказывал - может,  и врет, - будто поперек всей Москвы
канат протянут.
     Андрей. Для чего?
     Ферапонт. Не могу знать. Подрядчик говорил.
     Андрей. Чепуха. (Читает книгу.) Ты был когда-нибудь в Москве?
     Ферапонт (после паузы). Не был. Не привел бог.

                                  Пауза.

Мне идти?
     Андрей. Можешь идти. Будь здоров.

                             Ферапонт уходит.

Будь здоров.   (Читая.)  Завтра  утром  придешь,  возьмешь  тут  бумаги...
Ступай...

                                  Пауза.

Он ушел.

                                 Звонок.

Да, дела... (Потягивается и не спеша уходит к себе.)

     За сценой поет нянька, укачивая ребенка. Входят Маша и Вершинин. Пока
они потом беседуют, горничная зажигает лампу и свечи.

     Маша. Не знаю.

                                  Пауза.

Не знаю.  Конечно,  много значит привычка. После смерти отца, например, мы
долго не могли привыкнуть к тому,  что у нас уже нет денщиков. Но и помимо
привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в
других местах и  не  так,  но  в  нашем  городе  самые  порядочные,  самые
благородные и воспитанные люди - это военные.
     Вершинин. Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.
     Маша (взглянув на часы). Скоро дадут. Меня выдали  замуж,  когда  мне
было восемнадцать лет,  и  я  своего  мужа  боялась,  потому  что  он  был
учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым,
умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.
     Вершинин. Так... да.
     Маша. Про мужа я не говорю, к нему я  привыкла,  но  между  штатскими
вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня  волнует,
оскорбляет грубость, я  страдаю,  когда  вижу,  что  человек  недостаточно
тонок,  недостаточно  мягок,  любезен.  Когда  мне  случается  быть  среди
учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.
     Вершинин. Да-с... Но  мне  кажется,  все  равно,  что  штатский,  что
военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно!
Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то  с  женой
он  замучился,  с  домом  замучился,  с  имением  замучился,  с   лошадьми
замучился... Русскому человеку в высшей  степени  свойственен  возвышенный
образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?
     Маша. Почему?
     Вершинин. Почему он с детьми замучился, с женой замучился?  А  почему
жена и дети с ним замучились?
     Маша. Вы сегодня немножко не в духе.
     Вершинин. Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не  ел  с  утра.  У
меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною  овладевает
тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О,  если  бы  вы
видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться  с  семи  часов
утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.

                                  Пауза.

Я никогда не говорю об этом,  и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует
руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...

                                  Пауза.

     Маша. Какой шум в печке. У нас незадолго  до  смерти  отца  гудело  в
трубе. Вот точно так.
     Вершинин. Вы с предрассудками?
     Маша. Да.
     Вершинин.  Странно  это.  (Целует  руку.)  Вы  великолепная,   чудная
женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.
     Маша (садится на другой стул). Здесь светлей...
     Вершинин. Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза,  ваши  движения,
которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!
     Маша (тихо смеясь). Когда вы говорите со мной  так,  то  я  почему-то
смеюсь, хотя мне страшно. Не  повторяйте,  прошу  вас...  (Вполголоса.)  А
впрочем, говорите, мне все  равно...  (Закрывает  лицо  руками.)  Мне  все
равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...

                   Ирина и Тузенбах входят через залу.

     Тузенбах.   У   меня    тройная    фамилия.    Меня    зовут    барон
Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого  у
меня осталось мало,  разве  только  терпеливость,  упрямство,  с  каким  я
надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.
     Ирина. Как я устала!
     Тузенбах. И каждый вечер буду приходить на телеграф и  провожать  вас
домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните...  (Увидев  Машу  и
Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.
     Ирина. Вот я и дома, наконец.  (Маше.)  Сейчас  приходит  одна  дама,
телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и  никак
не может вспомнить адреса. Так и послала без  адреса,  просто  в  Саратов.
Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. "Мне, говорю, некогда".  Так
глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?
     Маша. Да.
     Ирина (садится в кресло). Отдохнуть. Устала.
     Тузенбах (с улыбкой). Когда вы приходите  с  должности,  то  кажетесь
такой маленькой, несчастненькой...

                                  Пауза.

     Ирина. Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.
     Маша. Ты похудела... (Насвистывает.) И  помолодела,  и  на  мальчишку
стала похожа лицом.
     Тузенбах. Это от прически.
     Ирина. Надо поискать другую должность, а эта не по мне.  Чего  я  так
хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд  без  поэзии,  без
мыслей...

                               Стук в пол.

Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

                          Тузенбах стучит в пол.

Сейчас придет.  Надо бы принять какие-нибудь  меры.  Вчера  доктор  и  наш
Андрей  были  в клубе и опять проигрались.  Говорят,  Андрей двести рублей
проиграл.
     Маша (равнодушно). Что ж теперь делать!
     Ирина. Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее  бы  всё
проиграл, быть может, уехали бы из этого города.  Господи  боже  мой,  мне
Москва  снится  каждую  ночь,  я  совсем  как  помешанная.  (Смеется.)  Мы
переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль,  март,  апрель,
май... почти полгода!
     Маша. Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.
     Ирина. Ей, я думаю,


1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 


Чехов в Википедии

тут вы найдете полное описание