На рубеже двух веков Антон Павлович является признанным прозаиком уже не только в России, но и за рубежом. Но здоровье его становится всё хуже и хуже. Писатель вынужденно переезжает в Ялту, продолжая заниматься драматургией. Здесь же он отсылает на публикацию рассказ «Дама с собачкой». Судьба даёт ему ещё немного времени, и он успевает закончить два своих последних шедевра – «Три сестры» и «Вишнёвый сад».

Главная страница

Три сестры


Скачать произведение Чехова - "Три сестры"

все равно.

     Чебутыкин, только что вставший с постели, - он отдыхал после обеда, -
входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол  и  вынимает
из кармана газету.

     Маша. Вот пришел... Он заплатил за квартиру?
     Ирина (смеется). Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.
     Маша (смеется). Как он важно сидит!

                           Все смеются; пауза.

     Ирина. Что вы молчите, Александр Игнатьич?
     Вершинин. Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего
не ел...
     Чебутыкин. Ирина Сергеевна!
     Ирина. Что вам?
     Чебутыкин. Пожалуйте сюда. Venez ici.

                      Ирина идет и садится за стол.

Я без вас не могу.

                       Ирина раскладывает пасьянс.

     Вершинин. Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.
     Тузенбах. Давайте. О чем?
     Вершинин. О чем? Давайте помечтаем... например, о  той  жизни,  какая
будет после нас, лет через двести-триста.
     Тузенбах. Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся
пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство  и  разовьют  его,  но  жизнь
останется все та же, жизнь трудная, полная  тайн  и  счастливая.  И  через
тысячу лет человек будет так же вздыхать: "ах, тяжко жить!" - и  вместе  с
тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.
     Вершинин (подумав). Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно
измениться  мало-помалу  и   уже   меняется   на   наших   глазах.   Через
двести-триста, наконец, тысячу лет, - дело не в сроке, -  настанет  новая,
счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для
нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее - и  в  этом  одном
цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

                            Маша тихо смеется.

     Тузенбах. Что вы?
     Маша. Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.
     Вершинин. Я кончил там же, где и вы, в академии я  не  был;  читаю  я
много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может,  совсем  не  то,  что
нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше  хочу  знать.  Мои  волосы
седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало!  Но  все  же,  мне
кажется, самое главное и настоящее я знаю,  крепко  знаю.  И  как  бы  мне
хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно  быть  и  не  будет  для
нас... Мы должны только работать и работать,  а  счастье  это  удел  наших
далеких потомков.

                                  Пауза.

Не я, то хоть потомки потомков моих.

     Федотик и Родэ показываются в зале;  они  садятся  и  напевают  тихо,
наигрывая на гитаре.

     Тузенбах. По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!
     Вершинин. Нет.
     Тузенбах (всплеснув руками и смеясь). Очевидно, мы не  понимаем  друг
друга. Ну, как мне убедить вас?

                            Маша тихо смеется.

(Показывая ей палец.) Смейтесь!  (Вершинину.) Не то что через  двести  или
триста,  но и через миллион лет жизнь останется такою же,  как и была; она
не меняется,  остается постоянною,  следуя своим собственным  законам,  до
которых вам нет дела или,  по крайней мере, которых вы никогда не узнаете.
Перелетные птицы,  журавли,  например,  летят и летят,  и какие бы  мысли,
высокие  или  малые,  ни  бродили  в их головах,  все же будут лететь и не
знать,  зачем и куда.  Они летят и будут  лететь,  какие  бы  философы  ни
завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...
     Маша. Все-таки смысл?
     Тузенбах. Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?

                                  Пауза.

     Маша. Мне кажется, человек должен быть  верующим  или  должен  искать
веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать,  для  чего  журавли
летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе...  Или  знать,  для
чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.

                                  Пауза.

     Вершинин. Все-таки жалко, что молодость прошла...
     Маша. У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!
     Тузенбах. А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...
     Чебутыкин (читая газету). Бальзак венчался в Бердичеве.

                           Ирина напевает тихо.

Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве.
(Читает газету.)
     Ирина  (раскладывает  пасьянс,   задумчиво).   Бальзак   венчался   в
Бердичеве.
     Тузенбах. Жребий брошен.  Вы  знаете,  Мария  Сергеевна,  я  подаю  в
отставку.
     Маша. Слышала. И ничего я  не  вижу  в  этом  хорошего.  Не  люблю  я
штатских.
     Тузенбах. Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да
все  равно,  впрочем...  Буду  работать.  Хоть  один  день  в  моей  жизни
поработать так, чтобы прийти  вечером  домой,  в  утомлении  повалиться  в
постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.)  Рабочие,  должно  быть,  спят
крепко!
     Федотик (Ирине). Сейчас  на  Московской  у  Пыжикова  купил  для  вас
цветных карандашей. И вот этот ножичек...
     Ирина. Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже
выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!
     Федотик. А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой
нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...
     Родэ (громко). Доктор, сколько вам лет?
     Чебутыкин. Мне? Тридцать два.

                                  Смех.

     Федотик.  Я  сейчас  покажу  вам  другой   пасьянс...   (Раскладывает
пасьянс.)

     Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Наташа
и тоже суетится около стола; приходит Соленый, поздоровавшись, садится  за
стол.

     Вершинин. Однако, какой ветер!
     Маша. Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.
     Ирина. Выйдет пасьянс, я вижу.  Будем  в  Москве.  Федотик.  Нет,  не
выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик.  (Смеется.)  Значит,  вы  не
будете в Москве.
     Чебутыкин (читает газету). Цицикар. Здесь свирепствует оспа.
     Анфиса (подходя к Маше).  Маша,  чай  кушать,  матушка.  (Вершинину.)
Пожалуйте,  ваше  высокоблагородие...  простите,  батюшка,   забыла   имя,
отчество...
     Маша. Принеси сюда, няня. Туда не пойду.
     Ирина. Няня!
     Анфиса. Иду-у!
     Наташа (Соленому).  Грудные  дети  прекрасно  понимают.  "Здравствуй,
говорю, Бобик. Здравствуй, милый!" Он взглянул на меня как-то особенно. Вы
думаете, во мне  говорит  только  мать,  но  нет,  нет,  уверяю  вас!  Это
необыкновенный ребенок.
     Соленый. Если бы этот ребенок  был  мой,  то  я  изжарил  бы  его  на
сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)
     Наташа (закрыв лицо руками). Грубый, невоспитанный человек!
     Маша. Счастлив тот, кто  не  замечает,  лето  теперь  или  зима.  Мне
кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...
     Вершинин. На днях  я  читал  дневник  одного  французского  министра,
писанный в тюрьме. Министр  был  осужден  за  Панаму.  С  каким  упоением,
восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне  и  которых
не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он  выпущен
на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же  и  вы  не  будете
замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и  не  бывает,
мы только желаем его.
     Тузенбах (берет со стола коробку). Где же конфекты?
     Ирина. Соленый съел.
     Тузенбах. Все?
     Анфиса (подавая чай). Вам письмо, батюшка.
     Вершинин. Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я,
извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку.  Чаю  не  буду  пить.  (Встает
взволнованный.) Вечно эти истории...
     Маша. Что такое? Не секрет?
     Вершинин  (тихо).  Жена  опять  отравилась.  Надо  идти.   Я   пройду
незаметно. Ужасно неприятно  все  это.  (Целует  Маше  руку.)  Милая  моя,
славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)
     Анфиса. Куда же он? А я чай подала... Экой какой.
     Маша (рассердившись). Отстань! Пристаешь тут, покоя  от  тебя  нет...
(Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!
     Анфиса. Что ж ты обижаешься? Милая!
     Голос Андрея. Анфиса!
     Анфиса (дразнит). Анфиса! Сидит там... (Уходит.)
     Маша (в зале у стола, сердито). Дайте же мне сесть! (Мешает на  столе
карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!
     Ирина. Ты, Машка, злая.
     Маша. Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!
     Чебутыкин (смеясь). Не трогайте ее, не трогайте...
     Маша. Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда  городите  черт
знает что.
     Наташа (вздыхает). Милая Маша, к чему употреблять в  разговоре  такие
выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном  светском  обществе
ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти  твои
слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manieres  un
peu grossieres*.
     _______________
     * Прошу извинить  меня,  Мари,  но  у  вас 


1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 


Чехов в Википедии

тут вы найдете полное описание