На рубеже двух веков Антон Павлович является признанным прозаиком уже не только в России, но и за рубежом. Но здоровье его становится всё хуже и хуже. Писатель вынужденно переезжает в Ялту, продолжая заниматься драматургией. Здесь же он отсылает на публикацию рассказ «Дама с собачкой». Судьба даёт ему ещё немного времени, и он успевает закончить два своих последних шедевра – «Три сестры» и «Вишнёвый сад».

Главная страница

Дядя Ваня


Скачать произведение Чехова - "Дядя Ваня"

превосходно,  богатая
идея... А куда прикажешь деваться мне со старухой-матерью и вот с Соней?
     Серебряков. Все это своевременно мы обсудим. Не сразу же.
     Войницкий. Постой. Очевидно, до сих пор  у  меня  не  было  ни  капли
здравого смысла. До сих  пор  я  имел  глупость  думать,  что  это  имение
принадлежит Соне. Мой покойный отец купил это имение в приданое  для  моей
сестры. До сих пор я был наивен, понимал законы не по-турецки и думал, что
имение от сестры перешло к Соне.
     Серебряков. Да, имение принадлежит Соне.  Кто  спорит?  Без  согласия
Сони я не решусь продать его. К тому же  я  предполагаю  сделать  это  для
блага Сони.
     Войницкий. Это непостижимо, непостижимо! Или я с  ума  сошел,  или...
или...
     Мария Васильевна. Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше  нас
знает, что хорошо и что дурно.
     Войницкий. Нет, дайте мне воды. (Пьет воду.) Говорите что хотите, что
хотите!
     Серебряков. Я не понимаю, отчего ты волнуешься. Я не говорю, что  мой
проект идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.

                                  Пауза.

     Телегин (в смущении). Я, ваше превосходительство, питаю  к  науке  не
только благоговение, но и родственные чувства. Брата моего Григория Ильича
жены брат, может, изволите знать, Константин Трофимович  Лакедемонов,  был
магистром...
     Войницкий.   Постой,   Вафля,   мы   о   деле...   Погоди,   после...
(Серебрякову.) Вот спроси ты у него. Это имение куплено у его дяди.
     Серебряков. Ах, зачем мне спрашивать? К чему?
     Войницкий. Это имение было куплено по тогдашнему времени за девяносто
пять тысяч. Отец уплатил только семьдесят и осталось долгу  двадцать  пять
тысяч. Теперь слушайте... Имение это не было бы  куплено,  если  бы  я  не
отказался от наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало  того,
я десять лет работал, как вол, и выплатил весь долг...
     Серебряков. Я жалею, что начал этот разговор.
     Войницкий. Имение чисто от долгов и не  расстроено  только  благодаря
моим личным усилиям. И вот, когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в
шею!
     Серебряков. Я не понимаю, чего ты добиваешься!
     Войницкий. Двадцать  пять  лет  я  управлял  этим  имением,  работал,
высылал тебе деньги, как самый добросовестный приказчик, и за все время ты
ни разу не поблагодарил меня. Все время - и  в  молодости,  и  теперь -  я
получал от тебя жалованья пятьсот рублей в год - нищенские деньги! - и  ты
ни разу не догадался прибавить мне хоть один рубль!
     Серебряков. Иван Петрович, почем же я знал? Я человек не практический
и ничего не понимаю. Ты мог бы сам прибавить себе, сколько угодно.
     Войницкий. Зачем я не крал? Отчего вы все не презираете меня  за  то,
что я не крал? Это было бы справедливо, и теперь я не был бы нищим!
     Мария Васильевна (строго). Жан!
     Телегин (волнуясь). Ваня, дружочек, не надо, не  надо...  я  дрожу...
Зачем портить хорошие отношения? (Целует его.) Не надо.
     Войницкий. Двадцать пять лет я вот с этою матерью, как крот, сидел  в
четырех стенах... Все наши мысли и чувства принадлежали тебе одному.  Днем
мы говорили о тебе, о твоих  работах,  гордились  тобою,  с  благоговением
произносили твое имя; ночи мы губили на то, что читали  журналы  и  книги,
которые я теперь глубоко презираю!
     Телегин. Не надо, Ваня, не надо... Не могу...
     Серебряков (гневно). Не понимаю, что тебе нужно?
     Войницкий. Ты для нас был существом высшего порядка, а твои статьи мы
знали наизусть... Но теперь у меня открылись глаза! Я все вижу! Пишешь  ты
об искусстве, но ничего не понимаешь в искусстве! Все твои работы, которые
я любил, не стоят гроша медного! Ты морочил нас!
     Серебряков. Господа! Да уймите же его, наконец! Я уйду!
     Елена  Андреевна.  Иван  Петрович,  я  требую,  чтобы  вы  замолчали!
Слышите?
     Войницкий. Не замолчу! (Загораживая Серебрякову дорогу.) Постой, я не
кончил! Ты погубил мою жизнь! Я  не  жил,  не  жил!  По  твоей  милости  я
истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни! Ты мой злейший враг!
     Телегин. Я не могу...  не  могу...  Я  уйду...  (В  сильном  волнении
уходит.)
     Серебряков. Что ты хочешь от меня? И какое ты имеешь  право  говорить
со мною таким тоном? Ничтожество! Если имение твое,  то  бери  его,  я  не
нуждаюсь в нем!
     Елена Андреевна. Я сию же минуту уезжаю из этого ада! (Кричит.) Я  не
могу дольше выносить!
     Войницкий. Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел... Если  бы  я  жил
нормально,  то  из  меня  мог  бы  выйти  Шопенгауэр,   Достоевский...   Я
зарапортовался! Я с ума схожу... Матушка, я в отчаянии! Матушка!
     Мария Васильевна (строго). Слушайся Александра!
     Соня (становится перед няней на колени и прижимается к ней). Нянечка!
Нянечка!
     Войницкий. Матушка! Что мне делать? Не  нужно,  не  говорите!  Я  сам
знаю, что мне делать! (Серебрякову.) Будешь ты  меня  помнить!  (Уходит  в
среднюю дверь.)

                      Мария Васильевна идет за ним.

     Серебряков. Господа, что же это такое, наконец? Уберите от меня этого
сумасшедшего! Не могу я жить с ним под одною крышей! Живет тут  (указывает
на среднюю дверь), почти рядом со мною... Пусть перебирается в деревню, во
флигель, или я переберусь отсюда, но оставаться с ним в одном  доме  я  не
могу...
     Елена  Андреевна  (мужу).  Мы  сегодня   уедем   отсюда!   Необходимо
распорядиться сию же минуту.
     Серебряков. Ничтожнейший человек!
     Соня (стоя на коленях, оборачивается к отцу, нервно,  сквозь  слезы).
Надо быть милосердным, папа! Я  и  дядя  Ваня  так  несчастны!  (Сдерживая
отчаяние.) Надо быть милосердным! Вспомни, когда  ты  был  помоложе,  дядя
Ваня и бабушка по ночам  переводили  для  тебя  книги,  переписывали  твои
бумаги... все ночи, все ночи! Я и дядя Ваня работали без  отдыха,  боялись
потратить на себя копейку и всё посылали тебе... Мы не ели даром хлеба!  Я
говорю не то, не то я говорю, но ты должен понять  нас,  папа.  Надо  быть
милосердным!
     Елена  Андреевна  (взволнованная,  мужу).   Александр,   ради   бога,
объяснись с ним... Умоляю.
     Серебряков. Хорошо, я объяснюсь с ним... Я ни в чем его не обвиняю, я
не сержусь, но,  согласитесь,  поведение  его  по  меньшей  мере  странно.
Извольте, я пойду к нему. (Уходит в среднюю дверь.)
     Елена Андреевна. Будь с ним помягче, успокой его... (Уходит за ним.)
     Соня (прижимаясь к няне). Нянечка! Нянечка!
     Марина.  Ничего,  деточка.   Погогочут   гусаки -   и   перестанут...
Погогочут - и перестанут...
     Соня. Нянечка!
     Марина (гладит ее по  голове).  Дрожишь,  словно  в  мороз!  Ну,  ну,
сиротка, бог милостив. Липового чайку или малинки,  оно  и  пройдет...  Не
горюй, сиротка... (Глядя на среднюю дверь, с  сердцем.)  Ишь  расходились,
гусаки, чтоб вам пусто!

     За сценой выстрел; слышно,  как  вскрикивает  Елена  Андреевна;  Соня
вздрагивает.

У, чтоб тебя!
     Серебряков (вбегает, пошатываясь от испуга). Удержите его!  Удержите!
Он сошел с ума!

              Елена Андреевна и Войницкий борются в дверях.

     Елена Андреевна (стараясь отнять у него револьвер). Отдайте! Отдайте,
вам говорят!
     Войницкий. Пустите, Helene! Пустите меня! (Освободившись,  вбегает  и
ищет глазами Серебрякова.) Где он? А, вот он! (Стреляет в него). Бац!

                                  Пауза.

Не попал?  Опять промах?!  (С гневом.) А,  черт, черт... черт бы побрал...
(Бьет револьвером об пол и в изнеможении садится на стул.)

     Серебряков ошеломлен; Елена Андреевна прислонилась к стене, ей дурно.

     Елена Андреевна. Увезите меня отсюда! Увезите,  убейте,  но...  я  не
могу здесь оставаться, не могу!
     Войницкий (в отчаянии). О, что я делаю! Что я делаю!
     Соня (тихо). Нянечка! Нянечка!

                                 Занавес


                            ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

     Комната Ивана Петровича; тут его спальня, тут же и контора имения.  У
окна большой стол с приходо-расходными книгами и  бумагами  всякого  рода,
конторка,  шкапы,  весы.  Стол  поменьше  для  Астрова;  на   этом   столе
принадлежности для рисования, краски; возле папка. Клетка со скворцом.  На
стене карта Африки, видимо,  никому  здесь  не  нужная.  Громадный  диван,
обитый клеенкой. Налево - дверь, ведущая в покои; направо - дверь в  сени;
подле правой двери положен половик, чтобы не нагрязнили мужики. -  Осенний
вечер. Тишина.
     Телегин и Марина сидят друг против друга и мотают чулочную шерсть.

     Телегин. Вы скорее, Марина Тимофеевна, а то сейчас позовут прощаться.
Уже приказали лошадей подавать.
     Марина (старается мотать быстрее). Немного осталось.
     Телегин. В Харьков уезжают. Там жить будут.
     Марина. И лучше.
     Телегин. Напужались... Елена  Андреевна  "одного  часа,  говорит,  не
желаю жить здесь...  уедем  да  уедем...  Поживем,  говорит,  в  Харькове,
оглядимся и тогда за вещами пришлем..." Налегке  уезжают.  Значит,  Марина
Тимофеевна, не судьба им жить тут. Не


1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 


Чехов в Википедии

тут вы найдете полное описание