На рубеже двух веков Антон Павлович является признанным прозаиком уже не только в России, но и за рубежом. Но здоровье его становится всё хуже и хуже. Писатель вынужденно переезжает в Ялту, продолжая заниматься драматургией. Здесь же он отсылает на публикацию рассказ «Дама с собачкой». Судьба даёт ему ещё немного времени, и он успевает закончить два своих последних шедевра – «Три сестры» и «Вишнёвый сад».

Главная страница

Дядя Ваня


Скачать произведение Чехова - "Дядя Ваня"

судьба... Фатальное предопределение.
     Марина. И лучше. Давеча подняли шум, пальбу - срам один!
     Телегин. Да, сюжет, достойный кисти Айвазовского.
     Марина. Глаза бы мои не глядели.

                                  Пауза.

Опять заживем,  как было,  по-старому.  Утром в восьмом часу чай, в первом
часу обед,  вечером - ужинать садиться; все своим порядком, как у людей...
по-христиански. (Со вздохом.) Давно уже я, грешница, лапши не ела.
     Телегин. Да, давненько у нас лапши не готовили.

                                  Пауза.

Давненько... Сегодня утром,  Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник
мне вслед: "Эй, ты, приживал!" И так мне горько стало!
     Марина. А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как  ты,
как Соня, как Иван Петрович - никто  без  дела  не  сидит,  все  трудимся!
Все... Где Соня?
     Телегин. В саду. С доктором все ходит, Ивана Петровича ищет.  Боятся,
как бы он на себя рук не наложил.
     Марина. А где его пистолет?
     Телегин (шепотом). Я в погребе спрятал!
     Марина (с усмешкой). Грехи!

                   Входят со двора Войницкий и Астров.

     Войницкий. Оставь меня. (Марине и Телегину.) Уйдите отсюда,  оставьте
меня одного хоть на один час! Я не терплю опеки.
     Телегин. Сию минуту, Ваня. (Уходит на цыпочках.)
     Марина. Гусак: го-го-го! (Собирает шерсть и уходит.)
     Войницкий. Оставь меня!
     Астров. С большим удовольствием, мне давно уже нужно  уехать  отсюда,
но, повторяю, я не уеду, пока ты не возвратишь того, что взял у меня.
     Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
     Астров. Серьезно говорю - не задерживай. Мне давно уже пора ехать.
     Войницкий. Ничего я у тебя не брал.

                               Оба садятся.

     Астров. Да? Что ж, погожу еще  немного,  а  потом,  извини,  придется
употребить насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно.
     Войницкий. Как угодно.

                                  Пауза.

Разыграть такого дурака:  стрелять два раза и ни разу не попасть!  Этого я
себе никогда не прощу!
     Астров. Пришла охота стрелять, ну, и палил бы в лоб себе самому.
     Войницкий (пожав плечами). Странно. Я покушался на убийство,  а  меня
не арестовывают, не отдают под  суд.  Значит,  считают  меня  сумасшедшим.
(Злой смех.) Я - сумасшедший, а не сумасшедшие  те,  которые  под  личиной
профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое  вопиющее
бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех
на глазах обманывают их. Я видел, видел, как ты обнимал ее!
     Астров. Да-с, обнимал-с, а тебе вот. (Делает нос.)
     Войницкий (глядя на  дверь).  Нет,  сумасшедшая  земля,  которая  еще
держит вас!
     Астров. Ну, и глупо.
     Войницкий. Что ж, я - сумасшедший, невменяем, я имею  право  говорить
глупости.
     Астров.  Стара  штука.  Ты  не  сумасшедший,  а  просто  чудак.   Шут
гороховый. Прежде и я  всякого  чудака  считал  больным,  ненормальным,  а
теперь я такого мнения,  что  нормальное  состояние  человека -  это  быть
чудаком. Ты вполне нормален.
     Войницкий (закрывает лицо руками). Стыдно! Если бы ты знал,  как  мне
стыдно! Это острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью.  (С
тоской.) Невыносимо! (Склоняется к столу.) Что мне делать? Что мне делать?
     Астров. Ничего.
     Войницкий. Дай мне чего-нибудь! О, боже мой... Мне  сорок  семь  лет;
если, положим, я проживу до шестидесяти, то мне остается  еще  тринадцать.
Долго! Как я проживу эти тринадцать лет? Что буду делать, чем наполню  их?
О, понимаешь... (судорожно жмет Астрову руку)  понимаешь,  если  бы  можно
было прожить остаток жизни как-нибудь по-новому. Проснуться  бы  в  ясное,
тихое утро и почувствовать, что жить  ты  начал  снова,  что  все  прошлое
забыто, рассеялось, как дым. (Плачет.) Начать новую жизнь... Подскажи мне,
как начать... с чего начать...
     Астров (с досадой). Э, ну тебя!  Какая  еще  там  новая  жизнь!  Наше
положение, твое и мое, безнадежно.
     Войницкий. Да?
     Астров. Я убежден в этом.
     Войницкий. Дай мне чего-нибудь... (Показывая на сердце.) Жжет здесь.
     Астров (кричит сердито), Перестань! (Смягчившись.) Те, которые  будут
жить через сто, двести лет после нас и которые будут презирать нас за  то,
что мы прожили свои жизни так глупо и так  безвкусно, -  те,  быть  может,
найдут средство, как быть счастливыми, а мы... У нас с тобою  только  одна
надежда и есть. Надежда, что когда мы будем почивать в  своих  гробах,  то
нас посетят видения, быть может, даже приятные. (Вздохнув.) Да,  брат.  Во
всем уезде было только два порядочных, интеллигентных человека: я  да  ты.
Но  в  какие-нибудь  десять  лет  жизнь  обывательская,  жизнь  презренная
затянула нас; она своими гнилыми испарениями отравила  нашу  кровь,  и  мы
стали  такими  же  пошляками,  как  все.  (Живо.)  Но  ты  мне  зубов   не
заговаривай, однако. Ты отдай то, что взял у меня.
     Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
     Астров. Ты взял у меня из дорожной аптеки баночку с морфием.

                                  Пауза.

Послушай, если тебе,  во что бы то ни стало, хочется покончить с собою, то
ступай  в  лес и застрелись там.  Морфий же отдай,  а то пойдут разговоры,
догадки,  подумают,  что это я тебе дал...  С меня же довольно и того, что
мне придется вскрывать тебя... Ты думаешь, это интересно?

                               Входит Соня.

     Войницкий. Оставь меня.
     Астров (Соне). Софья Александровна, ваш дядя утащил  из  моей  аптеки
баночку с морфием и не отдает. Скажите ему, что это... не  умно,  наконец.
Да и некогда мне. Мне пора ехать.
     Соня. Дядя Ваня, ты взял морфий?

                                  Пауза.

     Астров. Он взял. Я в этом уверен.
     Соня. Отдай. Зачем ты нас пугаешь? (Нежно.) Отдай, дядя Ваня! Я, быть
может, несчастна не меньше твоего, однако же  не  прихожу  в  отчаяние.  Я
терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою...  Терпи  и
ты.

                                  Пауза.

Отдай! (Целует ему руки.) Дорогой,  славный дядя,  милый, отдай! (Плачет.)
Ты добрый, ты пожалеешь нас и отдашь. Терпи, дядя! Терпи!
     Войницкий (достает из стола баночку и подает ее Астрову). На, возьми!
(Соне.) Но надо скорее работать, скорее делать что-нибудь, а то не могу...
не могу...
     Соня. Да, да, работать. Как только проводим наших, Сядем  работать...
(Нервно перебирает на столе бумаги.) У нас все запущено.
     Астров (кладет баночку в аптеку и затягивает ремни). Теперь можно и в
путь.
     Елена Андреевна (входит). Иван Петрович, вы здесь? Мы сейчас уезжаем.
Идите к Александру, он хочет что-то сказать вам.
     Соня. Иди, дядя Ваня. (Берет Войницкого под руку.) Пойдем. Папа и  ты
должны помириться. Это необходимо.

                         Соня и Войницкий уходят.

     Елена Андреевна. Я уезжаю. (Подает Астрову руку.) Прощайте.
     Астров. Уже?
     Елена Андреевна. Лошади уже поданы.
     Астров. Прощайте.
     Елена Андреевна. Сегодня вы обещали мне, что уедете отсюда.
     Астров. Я помню. Сейчас уеду.

                                  Пауза.

Испугались? (Берет ее за руку.) Разве это так страшно?
     Елена Андреевна. Да.
     Астров. А то остались бы! А? Завтра в лесничестве...
     Елена Андреевна. Нет... Уже решено... И потому я  гляжу  на  вас  так
храбро, что уже решен отъезд... Я об одном  вас  прошу:  думайте  обо  мне
лучше. Мне хочется, чтобы вы меня уважали.
     Астров. Э! (Жест  нетерпения.)  Останьтесь,  прошу  вас.  Сознайтесь,
делать вам на этом свете нечего, цели жизни  у  вас  никакой,  занять  вам
своего внимания нечем, и, рано или поздно, все равно поддадитесь чувству -
это неизбежно. Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске,  а
здесь, на лоне природы... Поэтично, по крайней мере, даже осень красива...
Здесь есть лесничество, полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева...
     Елена Андреевна. Какой вы смешной... Я сердита на вас, но  все  же...
буду  вспоминать  о  вас  с  удовольствием.  Вы  интересный,  оригинальный
человек. Больше мы с вами  уже  никогда  не  увидимся,  а  потому -  зачем
скрывать? Я даже увлеклась вами немножко. Ну, давайте  пожмем  друг  другу
руки и разойдемся друзьями. Не поминайте лихом.
     Астров (пожал руку). Да, уезжайте... (В раздумье.) Как будто бы вы  и
хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем
существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и  все,  которые  здесь  работали,
копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и  все  лето
заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба - он  и  вы -  заразили
всех нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не  делал,  а  в
это время люди болели, в лесах моих, лесных порослях,  мужики  пасли  свой
скот... Итак,  куда  бы  ни  ступили  вы  и  ваш  муж,  всюду  вы  вносите
разрушение... Я шучу, конечно, но все же... странно, и я убежден, что если
бы вы остались, то опустошение


1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 


Чехов в Википедии

тут вы найдете полное описание