На рубеже двух веков Антон Павлович является признанным прозаиком уже не только в России, но и за рубежом. Но здоровье его становится всё хуже и хуже. Писатель вынужденно переезжает в Ялту, продолжая заниматься драматургией. Здесь же он отсылает на публикацию рассказ «Дама с собачкой». Судьба даёт ему ещё немного времени, и он успевает закончить два своих последних шедевра – «Три сестры» и «Вишнёвый сад».

Главная страница || Создание сайтов недорого в Москве и по всей России!

Чайка


Скачать произведение Чехова - "Чайка"

охлаждение  страшно,  невероятно,
точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или  утекло  в
землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать  меня.
О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение,
уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много... (Топнув ногой.) Как
это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно  гвоздь,  будь  он
проклят вместе с моим самолюбием, которое  сосет  мою  кровь,  сосет,  как
змея... (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет  истинный
талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.)  "Слова,  слова,
слова..." Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш
растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)
     Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку... Всегда  в
черном. Ее любит учитель...
     Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!
     Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что,
кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся  когда-нибудь.
А жаль. Мне приходится не  часто  встречать  молодых  девушек,  молодых  и
интересных, я уже забыл и не могу себе  ясно  представить,  как  чувствуют
себя в 18 - 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки
обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем  месте,
чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.
     Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.
     Тригорин. Зачем?
     Нина.  Чтобы  узнать,  как  чувствует  себя   известный   талантливый
писатель.  Как  чувствуется  известность?  Как  вы  ощущаете  то,  что  вы
известны?
     Тригорин. Как? Должно быть,  никак.  Об  этом  я  никогда  не  думал.
(Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или
же вообще она никак не ощущается.
     Нина. А если читаете про себя в газетах?
     Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят,  то  потом  два  дня
чувствуешь себя не в духе.
     Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали!  Жребий  людей
различен. Одни едва влачат свое  скучное,  незаметное  существование,  все
похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, - вы
один из миллиона, - выпала  на  долю  жизнь  интересная,  светлая,  полная
значения... Вы счастливы...
     Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм... Вы вот говорите об известности,
о счастье, о какой-то светлой,  интересной  жизни,  а  для  меня  все  эти
хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем.
Вы очень молоды и очень добры.
     Нина. Ваша жизнь прекрасна!
     Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен
сейчас  идти  и  писать.  Извините,  мне  некогда...  (Смеется.)  Вы,  как
говорится, наступили  на  мою  самую  любимую  мозоль,  и  вот  я  начинаю
волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить
о  моей  прекрасной,  светлой  жизни...  Ну-с,  с  чего  начнем?  (Подумав
немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день  и  ночь
думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День  и  ночь
одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен  писать,
я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен  писать  другую,
потом  третью,  после  третьей  четвертую...  Пишу  непрерывно,   как   на
перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного  и  светлого,  я  вас
спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь,  а  между  тем
каждое мгновение помню, что  меня  ждет  неоконченная  повесть.  Вижу  вот
облако, похожее  на  рояль.  Думаю:  надо  будет  упомянуть  где-нибудь  в
рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет  гелиотропом.  Скорее
мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании  летнего
вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и  спешу  скорее
запереть все эти  фразы  и  слова  в  свою  литературную  кладовую:  авось
пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить  рыбу;  тут  бы  и
отдохнуть, забыться, ан - нет, в голове уже  ворочается  тяжелое  чугунное
ядро - новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо  спешить  опять  писать  и
писать. И так всегда, всегда,  и  нет  мне  покоя  от  самого  себя,  и  я
чувствую, что съедаю собственную жизнь, что  для  меда,  который  я  отдаю
кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших  своих  цветов,  рву  самые
цветы и топчу их корни. Разве  я  не  сумасшедший?  Разве  мои  близкие  и
знакомые держат себя со мною, как со здоровым? "Что пописываете?  Чем  нас
подарите?" Одно и то же, одно и то же, и мне  кажется,  что  это  внимание
знакомых, похвалы, восхищение, -  все  это  обман,  меня  обманывают,  как
больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади,  схватят
и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом.  А  в  те  годы,  в  молодые,
лучшие годы,  когда  я  начинал,  мое  писательство  было  одним  сплошным
мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не  везет,  кажется  себе
неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо
бродит  он  около  людей,  причастных  к   литературе   и   к   искусству,
непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело  глядеть  в  глаза,
точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел  своего  читателя,
но почему-то  в  моем  воображении  он  представлялся  мне  недружелюбным,
недоверчивым. Я  боялся  публики,  она  была  страшна  мне,  и  когда  мне
приходилось ставить свою новую пьесу, то  мне  казалось  всякий  раз,  что
брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно  равнодушны.  О,  как  это
ужасно! Какое это было мучение!
     Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс  творчества  не
дают вам высоких, счастливых минут?
     Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но...
едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то,  ошибка,
что его не следовало бы писать вовсе, и мне  досадно,  на  душе  дрянно...
(Смеясь.) А публика читает: "Да, мило, талантливо... Мило,  но  далеко  до
Толстого", или: "Прекрасная вещь, но "Отцы и дети" Тургенева лучше". И так
до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и  талантливо -
больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут  говорить:
"Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева".
     Нина. Простите, я отказываюсь  понимать  вас.  Вы  просто  избалованы
успехом.
     Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю  себя
как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что  я
пишу... Я люблю вот эту воду,  деревья,  небо,  я  чувствую  природу,  она
возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание  писать.  Но  ведь  я  не
пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую,
что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях,  об
его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и  прочее,  и  я
говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех  сторон  подгоняют,  сердятся,  я
мечусь из стороны в сторону, как лисица,  затравленная  псами,  вижу,  что
жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все  отстаю  и  отстаю,  как
мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать
только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.
     Нина. Вы заработались, и у вас  нет  времени  и  охоты  сознать  свое
значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и  прекрасны!
Если бы я была таким писателем, как вы, то я  отдала  бы  толпе  всю  свою
жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться  до
меня, и она возила бы меня на колеснице.
     Тригорин. Ну, на колеснице... Агамемнон я, что ли?

                             Оба улыбнулись.

     Нина. За такое счастье,  как  быть  писательницей  или  артисткой,  я
перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под  крышей
и ела бы только  ржаной  хлеб,  страдала  бы  от  недовольства  собою,  от
сознания своих  несовершенств,  но  зато  бы  уж  я  потребовала  славы...
настоящей, шумной славы... (Закрывает  лицо  руками.)  Голова  кружится...
Уф!..
     Голос Аркадиной (из дому): "Борис Алексеевич!"
     Тригорин. Меня зовут...  Должно  быть,  укладываться.  А  не  хочется
уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!
     Нина. Видите на том берегу дом и сад?
     Тригорин. Да.
     Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я  всю  жизнь
провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.
     Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?
     Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.
     Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка
Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)
     Нина. Что это вы пишете?
     Тригорин. Так, записываю... Сюжет мелькнул... (Пряча  книжку.)  Сюжет
для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая  девушка,
такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка.
Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как  вот
эту чайку.

                                  Пауза.
                      В окне показывается Аркадина.

     Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?
     Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у  окна,  Аркадиной.)
Что?
     Аркадина. Мы остаемся.

                          Тригорин уходит в дом.

     Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

                                 Занавес


                             ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

     Столовая в доме  Сорина.  Направо  и  налево  двери.  Буфет.  Шкап  с
лекарствами.  Посреди  комнаты   стол.   Чемодан   и   картонки;   заметны
приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

     Маша.   Все   это   я   рассказываю   вам,   как   писателю.   Можете
воспользоваться. Я вам по совести: если


1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 


Чехов в Википедии

тут вы найдете полное описание